Неточные совпадения
— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать
копеек, за месяц вперед-с. Да за
два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать
копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать
копеек. Вот получите-с.
Ну-с, итак: восемь гривен картуз,
два рубля двадцать пять прочее одеяние, итого три рубля пять
копеек; рубль пятьдесят сапоги — потому что уж очень хорошие, — итого четыре рубля пятьдесят пять
копеек, да пять рублей все белье — оптом сторговались, — итого ровно девять рублей пятьдесят пять
копеек.
Два рубля двадцать пять
копеек!
Анна Андреевна. Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за
два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять
копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Он сел за зеленый стол с умеренным изъявлением удовольствия и кончил тем, что обыграл Базарова на
два рубля пятьдесят
копеек ассигнациями: в доме Арины Власьевны и понятия не имели о счете на серебро…
Мы сели в преферанс по
копейке. Трифон Иваныч выиграл у меня
два рубля с полтиной — и ушел поздно, весьма довольный своей победой.
Он вынул все из карманов, даже мелочь,
два двугривенных вытащил из бокового жилетного кармана. Сосчитали деньги, оказалось восемьсот тридцать шесть рублей сорок
копеек.
Итак, надо было «скакать», а денег на лошадей все-таки не было ни
копейки, то есть были
два двугривенных, и это все, — все, что оставалось от стольких лет прежнего благосостояния!
Дело было в том, что мужики, как это говорил приказчик, нарочно пускали своих телят и даже коров на барский луг. И вот
две коровы из дворов этих баб были пойманы в лугу и загнаны. Приказчик требовал с баб по 30
копеек с коровы или
два дня отработки. Бабы же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
Еще в сенях суда она передала им 20
копеек, прося купить
два калача и папирос.
— Бесстыдница! — укоряла она Марфеньку. — Где ты выучилась от чужих подарки принимать? Кажется, бабушка не тому учила; век свой чужой
копейкой не поживилась… А ты не успела и
двух слов сказать с ним и уж подарки принимаешь. Стыдно, стыдно! Верочка ни за что бы у меня не приняла: та — гордая!
На Трубе у бутаря часто встречались
два любителя его бергамотного табаку — Оливье и один из братьев Пеговых, ежедневно ходивший из своего богатого дома в Гнездниковском переулке за своим любимым бергамотным, и покупал он его всегда на
копейку, чтобы свеженький был. Там-то они и сговорились с Оливье, и Пегов купил у Попова весь его громадный пустырь почти в полторы десятины. На месте будок и «Афонькина кабака» вырос на земле Пегова «Эрмитаж Оливье», а непроездная площадь и улицы были замощены.
Извозчик в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства. Раза
два в день, а в мороз и три, питается и погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие стоит ему шестнадцать
копеек: пять
копеек чай, на гривенник снеди до отвала, а
копейку дворнику за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит.
Сколько часов работали половые, носясь по залам, с кухни и на кухню, иногда находящуюся внизу, а зал — в третьем этаже, и учесть нельзя. В некоторых трактирах работали чуть не по шестнадцати часов в сутки. Особенно трудна была служба в «простонародных» трактирах, где подавался чай — пять
копеек пара, то есть чай и
два куска сахару на одного, да и то заказчики экономили.
Ну вот, я и удумал, да так уж и начал делать: дам приказчику три
копейки и скажу: «Вот тебе три
копейки, добавь свои
две, пойди в трактир, закажи чайку и пей в свое удовольствие, сколько хочешь».
Всем букинистам был известен один собиратель, каждое воскресенье копавшийся в палатках букинистов и в разваленных на рогожах книгах, оставивший после себя ценную библиотеку. И рассчитывался он всегда неуклонно так: сторгует, положим, книгу, за которую просили пять рублей, за
два рубля, выжав все из букиниста, и лезет в карман. Вынимает
два кошелька, из одного достает рубль, а из другого вываливает всю мелочь и дает один рубль девяносто три
копейки.
На стоянках лошади хрустели сеном, а они питались всухомятку, чем попало, в лучшем случае у обжорных баб, сидящих для тепла кушаний на корчагах; покупали тушенку, бульонку, а иногда серую лапшу на наваре из осердия, которое продавалось отдельно: на
копейку — легкого, на
две — сердца, а на три — печенки кусок баба отрежет.
И «на чай» посетители, требовавшие только чай, ничего не давали, разве только иногда
две или три
копейки, да и то за особую услугу.
Внизу была столовая, где подавался за пятнадцать
копеек в
два блюда мясной обед — щи и каша, бесплатно раз в день давали только чай с хлебом.
Унтер-офицер заметил, что если я хочу поесть, то надобно послать купить что-нибудь, что казенный паек еще не назначен и что он еще дня
два не будет назначен; сверх того, как он состоит из трех или четырех
копеек серебром, то хорошие арестанты предоставляют его в экономию.
Ступни продавал,
две порции говядины за ступни, а это четыре
копейки стоит.
«В начале моей деятельности, когда мне еще было 25 лет, пришлось мне однажды напутствовать в Воеводской тюрьме
двух приговоренных к повешению за убийство поселенца из-за рубля сорока
копеек. Вошел я к ним в карцер и струсил с непривычки; велел не затворять за собой дверей и не уходить часовому. А они мне...
— Тюменские купцы вон уже зафрахтовали пароходы на всю навигацию, — сообщил Штофф. — Хлеб закупили от семнадцати до двадцати трех
копеек за пуд, а продавать хотят по
два рубля. Это уж бессовестно.
Даст под заклад
два рубля, вычтет вперед проценту в сорок восемь
копеек да еще отрабатывай ему в страду.
Если поставить завод ближе к хлебу, так у каждого пуда можно натянуть две-три
копейки — вот тебе раз, а второе, везти сырой хлеб или спирт — тоже три-четыре
копейки барыша… да…
Но вот беда, денег при нем всего только
две тысячи, дома ни
копейки, а продавец и не спускает цены, и в розницу не продает.
— А тебе бы нишкнуть, коли хозяин разговаривает! — крикнул Марко Данилыч, швырнув в приказчика бывшим у него в руке лещом. — Перечить!.. Я задам вам, мошенникам!.. Что это за сушь?.. Глянь-ка, пощупай!..
Копейки на
две против других будет дешевле!.. Недобор доправлю — ты это знай!..
— А я полагал, Василий Петрович, что цены-то маленько повыше, — сказал Меркулов. — Неужели в самом деле только
два рубля сорок
копеек?..
— В большую
копейку это вам въедет, — сказал Марко Данилыч. — Канавы-то надо ведь на
две версты вести, коли еще не больше, а они каждую весну будут илеть, каждое лето надо будет их расчищать. Дорогонько обойдется.
— Это уж будет маленько обидно… Вы уж сделайте такую милость, из
двух рублей из сорока
копеек расчетец со мной учините.
— По вечорошнему уговору, надо, значит, с меня по
два рубля по шестнадцати
копеек получать. Бери задаток!.. Остальные то́тчас, как только у маклера покончим…
«Медной
копейки на чай с тебя не получишь, — думал он, — а с этих по малости перепадет
два двугривенных».
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика…
Два рубля сорок пять
копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
По профессии он был цирульник. Года
два назад, по выходе из ученья, его отпустили по оброку; но так как он, в течение всего времени, не заплатил ни
копейки, то его вызвали в деревню. И вот однажды утром матушке доложили, что в девичьей дожидается Иван-цирульник.
Итого восемьдесят
копеек, и в крайнем случае рубль на ассигнации!] выгоднее будет часа два-три посидеть у сестрицы, которая, конечно, будет рада возобновлению родственных отношений и постарается удоволить дорогую гостью.
— Что?! — вскипел вдруг Горизонт. —
Два рубля восемьдесят
копеек?! Что я сумасшедший тебе дался? На тебе рубль, и то благодари бога!
В конкуренции они дошли до того, что понизили цены за рейсы с семидесяти пяти
копеек для третьего класса до пяти, трех,
двух и даже одной
копейки.
Он знал, что через несколько часов, может быть, минут, и он и Верка будут трупами, и потому, хотя у него в кармане было всего-навсего одиннадцать
копеек, распоряжался широко, как привычный, заправский кутила: он заказал стерляжью уху, дупелей и фрукты и ко всему этому кофе, ликеров и
две бутылки замороженного шампанского.
— Да как уговорились: половину приплаты,
два рубля восемьдесят
копеек.
Другой, очень недурно одетый мужчина лет сорока пяти, промучив девушку часа
два, заплатил за номер и дал ей восемьдесят
копеек; когда же она стала жаловаться, он со зверским лицом приставил к самому ее носу огромный, рыжеволосый кулак и сказал решительно...
Обыкновенно полугодовую квартиру, одну комнату с передней или без нее, нанимали с отоплением и мебелью за двадцать-тридцать рублей. Обед на двоих стоил тогда от четырех до шести рублей в месяц. Какой это был обед — не спрашивайте! Но такой едой довольствовались
две трети студенчества, остальная треть ела в кнейпах и в «ресторациях» (Restauration) с ценами порций от пятнадцати до тридцати
копеек.
Это приходилось по три рубля пятьдесят
копеек за перевод печатного листа in 8R, который я продолжал около
двух лет.
В 1873 году скончался мой отец. От него я получил в наследство имение, которое — опять по вине"Библиотеки" — продал. По крайней мере
две трети этого наследства пошли на уплату долгов, а остальное я по годам выплачивал вплоть до 1886 года, когда наконец у меня не осталось ни единой
копейки долгу, и с тех пор я не делал его ни на полушку.
—
Два пирожка… Давай
копейку… У тебя что? Колбаса на три
копейки? Тоже
копейку.
Брат получил «
два злотых» (тридцать
копеек) и подписался на месяц в библиотеке пана Буткевича, торговавшего на Киевской улице бумагой, картинками, нотами, учебниками, тетрадями, а также дававшего за плату книги для чтения.
Крыштанович уверенным шагом повел меня мимо прежней нашей квартиры. Мы прошли мимо старой «фигуры» на шоссе и пошли прямо. В какой-то маленькой лавочке Крыштанович купил
две булки и кусок колбасы. Уверенность, с какой он делал эту покупку и расплачивался за нее серебряными деньгами, тоже импонировала мне: у меня только раз в жизни было пятнадцать
копеек, и когда я шел с ними по улице, то мне казалось, что все знают об этой огромной сумме и кто-нибудь непременно затевает меня ограбить…
Этот вопрос об еде я обдумывал долго и обстоятельно; я положил, например, иногда по
два дня сряду есть один хлеб с солью, но с тем чтобы на третий день истратить сбережения, сделанные в
два дня; мне казалось, что это будет выгоднее для здоровья, чем вечный ровный пост на минимуме в пятнадцать
копеек.
Я описал мои
два опыта; в Петербурге, как известно уже, я сделал третий — сходил на аукцион и, за один удар, взял семь рублей девяносто пять
копеек барыша.
За альбом я взял семь рублей девяносто пять
копеек барыша на
два рубля пять
копеек затраченного капитала.